Tags: серебряный век

"Чайковский. История одинокой жизни" Нина Берберова

Ленский. Герман. Щелкунчик

А впрочем, ваши лица
Напоминают мне знакомые черты,
Как будто я встречал, имен еще не зная,
Вас где-то, там, давно…
"Сумасшедший" Апухтин

Подростком прочтя в "Лезвии бритвы" об испанской поговорке: Мужчины только притворяются, что любят сухое вино, тонких девушек и музыку Хиндемита, на деле все они предпочитают сладкие вина, полных женщин и музыку Чайковского. - возгордилась. Гляди-ка, наш Петр Ильич в испанский фольклор успел войти.

Collapse )

Однако "Чайковский" остается прекрасной биографической книгой, обретая дополнительную ценность как образец литературы эмиграции и отчасти артефакт Серебряного века.

"Литературный архипелаг" А. З. Штейнберг

Шершавым языком философии

Тут же «Лилия Сарона»
(Говорю я про Арона)
Охраняем фило-софьей,
Посвятил немного слов ей,

"Он спал с Блоком" - озаглавив так, в сенсационном стиле желтой прессы, рецензию на "Литературный архипелаг", я могла бы привлечь к ней больше внимания, чем с нейтральным текущим вариантом. Даже не погрешив против истины. Мой герой, на самом деле, провел ночь в феврале девятнадцатого года, когда, после демонстрации эсэров, были арестованы многие видные представители интеллигенции, на одних нарах с Александром Блоком. Спасаясь от холода, они вдвоем приютились под огромной, с чужого плеча, беличьей шубой Штейнберга.

Блоку, который был ближе к стене, приходилось уничтожать клопов, проложивших дорожки по белой отштукатуренной стене сверху по направлению к нашей койке. Он недаром года два был на фронте помощником санитара и знал, что нельзя бороться со зловредными насекомыми иначе, как террором.

Collapse )

К большому сожалению книги "Система свободы Ф. М. Достоевского" и "Достоевский и еврейство" увидели свет уже в эмиграции, в Берлине, в 1923 и 1928 годах соответственно. Но этот период жизни героя выходит за рамки, очерченные "Литературным архипелагом"

"Бамбочада" Константин Вагинов

– Помните папиросы «Пли»? – обратился Ермилов к Пуншевичу.
– Как не помнить! – ответил Пуншевич. – Среди прочих одна была заряжена пистоном; предложит гимназист гимназисту покурить, и вдруг одна из папирос выстрелит! Вроде дуэли.

"Бамбочада – изображение сцен обыденной жизни в карикатурном виде." так из первого тома булгаковской "Художественной энциклопедии" объясняет название своего романа Константин Вагинов. Заняв у Вики эрудиции, можно добавить, что речь о низком живописном жанре, изображавшем сценки из обыденной жизни горожан и крестьян, часто выставлявшем их в смешном или неприглядном виде.

Collapse )

Мерзавец? Нет. И не байронический страдающий тип. И не представитель потерянного поколения Культурный негодяй - припорошенный пылью бесполезности микс героя и трикстера, более несчастный сам, чем может сделать кого-то из ближних. Мне кажется, что в герое больше от автора, чем в Свистонове или Тептелкине. Во всяком случае, финал со смертью молодым от туберкулеза, описан в точности таким, какой случился в действиетльности.

Иногда во сне я плачу и мне кажется, что я мог бы быть совсем другим. Сейчас я не понимаю, как я мог так жить. Мне кажется, что если бы мне дали новую жизнь, я иначе прожил бы ее. А то я как мотылек, попорхал, попорхал и умер.

"Козлиная песнь" Константин Вагинов


Они хотят обнять друг друга,
Поговорить…
Но вместо ласк – посмотрят тупо
И ну грубить.

Когда натыкалась где-нибудь на упоминание "Козлиной песни", всякий раз корила себя, что не выберу времени свести знакомство с писателем, о котором все, кто есть кто-то имеют мнение. Представлялся фолиант, изысканно сложный стилистически, с героями интеллектуалами, ведущими беседы на философские темы, неподъемные для профана, где чтобы только вникнуть в суть, пришлось бы читать Платона и Плотина (желательно в подлиннике). И совершенно ошибалась.

Самый знаменитый роман Константина Вагинова объемом в сто семьдесят страниц, написан очень просто. Герои? Скорее персонажи. Несомненно живые, но странной полужизнью - не из плоти и крови, а словно бы призраки, облаченные плотью как пыльными истлевшими лохмотьями. Во все время чтения не покидало чувство, что находишься вместе с ними если и не в аду, так уж в чистилище. Поля асфоделей, куда солнце не заглядывает, где беспамятные души бесцельно влекутся, повинуясь минутной прихоти.

Collapse )

И нет, "Козлиная песнь" наименее мой из четырех вагиновских романов, тупиковый отнорок петербургского текста, "Трудах и днях Свистонова", "Гарпогониаде" и "Бомбочаде" нахожу больше привлекательного. Хотя это дело вкуса, конечно.

"Труды и дни Свистонова" Константин Вагинов

Искусство – это совсем не празднество, совсем не труд. Это – борьба за население другого мира, чтобы и тот мир был плотно населен, чтобы было в нем разнообразие, чтобы была и там полнота жизни, литературу можно сравнить с загробным существованием. Литература по-настоящему и есть загробное существование.

Имя Константина Вагинова не так известно, как другие громкие имена Серебряного века. Он недолго прожил, всего тридцать четыре года, немногое успел - четыре романа совсем небольшого объема, да книжка стихотворений. В своем кругу был известен и ценим не только поклонниками, но и коллегами литераторами. Сегодня даже очень продвинутый читатель при упоминании имени Вагинова скорее всего вспомнит "Козлиную песнь" Но меня совершенно очаровала не она, а "Труды и дни Свистонова",

Collapse )

Песочные города Грина на LiveLib


Когда речь заходит о Грине, первой (чаще всего, она и последняя) ассоциацией в цепи становятся "Алые паруса". У всех. Я, пережившая в юности период... Читать дальше...
https://www.livelib.ru/review/1142223-alye-parusa-aleksandr-grin?utm_source=livejournal&utm_medium=referral&utm_campaign=share_review

"Александрийские песни" Михаил Кузмин


Разве меньше я стану любить
Эти милые хрупкие вещи
За их тленность?

  О Кузмине только слышала. Краем уха, гомоэротика и всякое такое, странным образом он совместился в восприятии с другим поэтом Серебряного века не чуждым тех же наклонностей и мысли, что надо бы составить впечатление, совсем покинули: знаешь одного - знаешь всех, Клюева не только читала но даже и писала о нем. Конечно, невыносимая глупость и хорошо, что есть Дмитрий Быков с его циклом "100 лекций", слушаю часть, посвященную "Александрийским песням" и понимаю, что двух менее схожих поэтов нельзя было бы отыскать, даже специально задавшись такой целью.

  Медвежья поступь Клюева лежит в плоскоси, прямо противоположной порханию мотылька Кузмина. Там тяжкое дремучее глубинное, тут невыносимая легкость бытия, красота в обыденном. Там оскал медвежьих челюстей века-волкодава, здесь вневременье в котором может и не предусмотрено вечного счастья для твоего локального случая, но глобально столько разлито, что можно черпать чайными стаканами, ушатами, ваннами, бассейнами - и не убудет. Мир, устроенный правильно и справедливо, в котором может быть так:
Если бъ я былъ твоимъ рабомъ послѣднимъ,
сидѣлъ бы я въ подземельѣ,
и видѣлъ бы разъ въ годъ или два года
золотой узоръ твоихъ саыдалій,
когда ты случайно мимо темнипъ проходишь
и сталъ бы
счастливѣй всѣхъ живущихъ въ Египтѣ.

И вот так: 

Насъ было четыре сестры, четыре сестры насъ было,
всѣ мы чстыре разлюбили, но всѣ имѣли разныя причины:
одна разлюбила, потому что мужъ ея умеръ,
другая разлюбила, потому что другъ ея разорился,
третья разлюбила, потому что художникъ ее бросилъ,
а я разлюбила, потому что разлюбила.


И еще вот так о смерти:
Но еще слаще,
еще мудрѣе,
истративши все имѣнье,
продавши послѣднюю мельницу
для той,
которую завтра забылъ бы,
вернувшись
послѣ веселой прогулки
въ уже проданный домъ,
поужинать
и, прочитавъ разсказъ Апулея
въ сто первый разъ,
въ теплой, душистой ваннѣ,
не слыша никакихъ прощаній,
открыть себѣ жилы;
и чтобъ въ длинное окно у потолка
пахло левкоями,
свѣтила заря
и вдалекѣ были слышны флейты.

Загадка мецената на LiveLib


Я ждал шуток от его романа «Шутка мецената», а в итоге получил гораздо более ценное, чем юмор. Хороший роман, глубокий. Главное – не разочароваться... Читать дальше...
https://www.livelib.ru/review/1013945-shutka-metsenata-arkadij-averchenko?utm_source=livejournal&utm_medium=referral&utm_campaign=share_review

О Доне Аминадо


Не так опасно знамя, как его древко.

  Сколько раз в ответ на: "Как жизнь?", каждый  из нас произнес: "Бьет ключом. И все по голове". Не задумываясь о том, откуда фраза взялась, какой-то юморист сочинил: Жванецкий или Задорнов, не? Не, это Дон Аминадо, русский поэт, прозак, драматург, сатирик, публицист. почему такое странное имя? Это псевдоним, имеющий к имени самое непосредственное отношение. Аминад Петрович Шполянский родился в 1888 в Херсонсколй губернии, учился юриспруденции в Одессе, адвокатствовать приехал в Москву. в Первой Мировой воевал солдатом.был ранен комиссован по ранению, февральскую революцию принял, октябрьской нет; эмигрировал с первой волной; не зачах, оторвавшись от ветки родимой, а вполне себе преуспел, публикуясь в эмигрантской прессе, вступил в парижскую масонскую ложу. В годы Второй Мировой во время оккупации Франции был на нелегальном положении.

  Хороший поэт,хотя не мой. Со стихами это сразу чувствуешь, как укол ледяной иголкой в сердце, с Аминадо не случилось. Но у его стихов удивительный уровень актуальности, злободневности. Читаешь стихотворение вековой давности, а кажется, будто сегодня написано. Такой особый талант.

Стихи, написанные во время дождя

                                    Пыль Москвы на ленте старой шляпы
                                      Я, как символ, свято берегу.
                                      ...Буду плакать... Жгучими слезами
                                      С полинявшей ленты смою пыль.
                                                                    Lolo

                   Поэты писали о тяжких этапах,
                   О пыли на лентах, о лентах на шляпах,
                   О том, что на свете не все справедливо...
                   И было мне грустно, и было тоскливо.

                   Я думал о том, что душа позабыла,
                   Что все это верно, что все это было,
                   Что были дни гнева, и скорби, намести -
                   И падали шляпы... и головы вместе.

                   И головы с шумом катились по плахам,
                   И все это стало бессмысленным прахом:
                   Король и виконты, поместья и ренты,
                   Пророки, поэты, и шляпы, и ленты!..

                   Мы пишем в газетах, толпимся в подъездах,
                   Томимся в приемных, взываем на съездах -
                   То к сербам, то к чехам, то к чехословакам,
                   То даже к румынам, то даже к полякам.

                   Нам ставят условья. И чертят границы.
                   Но мы не согласны!.. Мы... важные птицы!..
                   Конечно, нас били на разных этапах.
                   Но все же не выбили пыли на шляпах!

                   И пыль эту смоем мы только слезами...
                   Чего ж вы глядите большими глазами?!
                   Вам кажется странным такое занятье?
                   В Европе - вы щетками чистили платье!..

                   О, вечная пропасть! Гранит и стихия!
                   Европа есть Марфа! Россия - Мария!
                   Христос и Антихрист! И лик и личина!
                   Не в этом, не в этом ли скрыта причина,
                   Что нас с нашей малою горсткою пыли
                   Ни в Гайт, ни в Булон, и ни в Спа не пустили?!

                   Не знаю. Возможно. Но сердцу тоскливо.
                   Ужасно, что в мире не все справедливо,
                   Что снова Терсит побеждает Патрокла,
                   Что дождь барабанит в оконные стекла,
                   Что нету зонта, чтоб дойти до этапа,
                   Что надо идти и что вымокнет шляпа...

                   1920

"В Коломягах" Марк Тарловский.

"Коломяги, столько-то градусов" - каждое утро сообщал телефон всю неделю, что гостила у сына в Питере и каждый раз первой реакцией бывало удивление: какие Коломяги, почему не Петербург? В мегаполисе забортная температура может существенно отличаться по районам? И не знала о близости с Черной Речкой, а и знала бы - вряд ли связала с пушкинской дуэлью. Оказывается, все рядом и везли его, раненного, через Коломяги. Так говорит Тарловский, а оснований не верить ему у меня нет.

  Писать о смерти Пушкина - русская поэтическая традиция, начиная со "Смерти Поэта" Лермонтова. Люблю "Он умел бумагу марать под треск свечки. Ему было, за что умирать у Черной речки" Окуджавы. Со школы помню: "И Пушкин падает в голубоватый колючий снег. Он знает, здесь конец" Багрицкого. С Багрицким дружил и на его смерть написал стихотворные мемуары "Веселый странник" Марк Тарловский.

  Он был поэт, дружил с Олешей и Катаевым, гостил в коктебельском доме Волошина. Он был переводчик и переводы кормили его, потому что стихи признаны были критикой "непролетарскими" и даже (о, ужас!) близкими к поэтике Гумилева. Исполнял обязанности русского литературного секретаря Джамбула, а "Ленинградцы, дети мои" - это его строки. В сорок пятом написал "Оду на Победу", воспевающую Сталина, но, как бы сказать помягче - стилизованную под высокий штиль, каким бы мог написать Тредиаковский или Антиох Кантемир и сильно напоминающую о силлабического стихосложения. Результат убойный, тонкое издевательство, закамуфлированное под неумеренные восторги:

В дни оны сын Виссарионов
Изыдет ведать Росску ширь,
Дворцову младость лампионов,
Трикраты стужену Сибирь,
Дым самодвижных фаетонов
И тяготу оковных гирь,
Дабы, восстав на колеснице,
Викторны громы сжать в деснице.
Рассудку не простреться льзя ль
На дней Октябревых перуны?
Умер от гипертонического криза, упав на улице. Ах да, смертью поэта начинала, ею же и закончу. Я услышала вчера песню Ивана Дыховичного на стихотворение Тарловского "В Коломягах". Это было старое интервью, данное артистами Таганки болгарскому телевидению во время гастролей у братьев-славян. Я и не знала. что Дыховичный был актером этого легендарного театра. Теперь знаю. Делюсь.