Tags: биография

Элджернон, Чарли и я" Дэниел Киз

Цветы для Дениела Киза

Я думаю о Чарли Гордоне – об одной из его последних фраз в рассказе «Цветы для Элджернона»: «Я помню што я зделал штото но непомню што»

Долго не могла заставить себя прочесть "Цветы для Элджернона", хотя все, ну просто все, кто есть кто-то уверяли, что это must read. Какой-то встроенный ограничитель не позволял, пока в один день не сказала себе: соберись, тряпка! И проглотила  книгу, не отрываясь, а потом рыдала часа два. А после написала текст, вдохновленный  этой книгой. Не вполне рецензию, скорее утверждение, что, как герой книги, и как Терри Пратчетт, который был еще тогда жив, но уже успел снять фильм "Выбирая умереть", я предпочла бы деградации смерть. Впервые в своей недолгой тогда сетевой истории спознавшись с двумя "ха": хайпом и хейтерами.

Collapse )

Ему ничего не доставалось легко, всякий раз множество отказов от редакций, и едва ли не долговая яма, когда первое издательство, заключившее контракт на роман, потребовало хеппи-энда, которого Киз дать не мог, или возвращения давно потраченного аванса. А весь доход от повести составил 945 долларов.Можете представить? И все же они есть у нас: Элджернон, Чарли, Дэниел.

Я покину этот мир, пройдет много лет - а круги от моих камешков-книг все шире будут расходиться по людским умам.

"Довлатов и окрестности" Александр Генис

Довлатов навсегда

Смех у Довлатова, как в "Криминальном чтиве» Тарантино, не уничтожает, а нейтрализует насилие. Вот так банан снимает остроту перца, а молоко — запах чеснока.

Когда книга Александра Гениса о Довлатове вышла в девяносто девятом, она два месяца возглавляла список самых популярных, уступив в итоге лишь пелевинскому "Generation П". И запустила у широкой публики некогда самой читающей, а к концу лихих девяностых почти утратившей интерес к серьезному чтению страны, виток интереса к биографической литературе.

Этого ни в советское время, ни на постсоветском пространстве не было. Историческую беллетристику читали, а успех биографической, тем более, написанной литературным критиком да еще имеющей подзаголовком "Филологический роман" - та еще лотерея. Однако случилось, в сегодняшней литературной жизни России биографическая и мемуарная проза заняла свое место, номинируется на престижные премии. В коротком списке нынешнего Букера книга Марии Степановой, тоже мемуаристика.

Collapse )

Интересно? Да,, потому, что писатель - это не о том, как уходил в запои и умер от цирроза, не дожив до пятидесяти. Это о том что и как он писал, как относился к тому, что считал самым важным в своей жизни.

"Лесков. Прозеванный гений" Майя Кучерская

Пошел я искать праведных

Достоевскому равный, он — прозеванный гений.
Очарованный странник катакомб языка!
Северянин

Нельзя сказать, чтобы Лескова не знали вовсе. "Левшу" вспомнят и те, кто книг отродясь не читал, но смотрели мультфильм. Многие "Очарованного странника". Не меньшее, а может и большее число читателей у "Леди Макбет Мценского уезда". Был хороший фильм с Андрейченко, экранизации всегда запускают обратную волну интереса к источнику. А кроме того, в перестройку в советской культурной жизни значительную роль играли фигуры Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, заговорили тогда и об опальной опере Шостаковича "Катерина Измайлова": страсть, смерть, криминал - все как народ любит.

Collapse )

Нет среди нас белоснежных ангелоподобных сущностей, все мы живые, все со своими головными тараканами. Но кто-то, кроме того, необычайно талантлив. И стремится ввысь, даже стоя по колено в болоте. Еще одно только дополнение, живые родники народной речи не иссякли вовсе, продолжателем лесковской традиции был Юрий Коваль, а теперь эта вода журчит в книгах Вероники Кунгурцевой и у совсем молодой Ирины Богатыревой.

"Чайковский. История одинокой жизни" Нина Берберова

Ленский. Герман. Щелкунчик

А впрочем, ваши лица
Напоминают мне знакомые черты,
Как будто я встречал, имен еще не зная,
Вас где-то, там, давно…
"Сумасшедший" Апухтин

Подростком прочтя в "Лезвии бритвы" об испанской поговорке: Мужчины только притворяются, что любят сухое вино, тонких девушек и музыку Хиндемита, на деле все они предпочитают сладкие вина, полных женщин и музыку Чайковского. - возгордилась. Гляди-ка, наш Петр Ильич в испанский фольклор успел войти.

Collapse )

Однако "Чайковский" остается прекрасной биографической книгой, обретая дополнительную ценность как образец литературы эмиграции и отчасти артефакт Серебряного века.

"Вербовщик" Иван Просветов

Летавший быстро
Я пробрался вглубь неизвестных стран,
Восемьдесят дней шел мой караван...
...«И в стране озер пять больших племен
Слушались меня, чтили мой закон...
...«Я узнал, узнал, что такое страх,
Погребенный здесь в четырех стенах
Гумилев "У камина"

Он был поклонником Николая Гумилева и водил в Норильлаге знакомство со Львом Гумилевым. Он знал двадцать два языка, на девяти из которых изъяснялся свободно. Он объездил мир, поставлял родине невероятной ценности секретные сведения. Был чешским студентом, английским лордом, венгерским графом, итальянским бизнесменом. Осужденным по пятьдесят восьмой статье, бригадиром на лесоповале, лагерным фельдшером, паралитиком после инсульта в лагерном лазарете. Освобожденным по болезни инвалидом, ночным сторожем реабилитированным, переводчиком, писателем, сценаристом, художником.

картинка majj-s

Collapse )

И все-таки это была немыслимо яркая интересная жизнь. За возвращенное имя Ивану Просветову стоит быть благодарной.

"Книга странствий" Игорь Губерман

её сбил конь средь изб горящих, она нерусскою была
Я читал стишки самиздатского ещё времени, из цикла под уютным, чисто московским названием "Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене". И на каком-то из стишков (об Ильиче, по-моему) из зала вдруг послышался хорошо поставленный, по прокурорски звучный женский голос:
- А почему вас не расстреляли?

Встречала его дивные двустишия: умные, забавные, парадоксальные, емкие, иногда невероятно смешные, часто с очевидным философским подтекстом, еще чаще - с неочевидным. Но целенаправленно Губермана не читала. Наверно боялась, что собранные вместе, утратят обаяние. Кто застал перестроечный книжный вал, вспомнит сборники анекдотов. Сколько раз в советском детстве, травя их в компании, помирая со смеху, думала: вот бы книгу, где одни только анекдоты. Но когда такие книжицы впрямь, появились, оказалось, что читать смешные истории подряд вовсе невесело, больше того - читать в-одиночку отдает идиотизмом. Всякому жанру свое время и место.

Collapse )

Классная книга и я рада, что выбрала ее, а не какой-то из многочисленных сборников гариков. Они конечно, объемом, как правило, скромнее здешних шести сотен страниц, да к тому же в столбик, в отличие от сплошного многабуквия прозы, но всего, что знаю теперь о Губермане, из них не узнала бы.

"Остров на всю жизнь" Ольга Андреева-Карлайл

Невзрачное сухое ожерелье Из мертвых пчел, мед превративших в солнце
Русские — скитальцы нашей эпохи. Все мы мечтаем вернуться на тот остров, залитый солнцем.

Три Ольги: бабушка, мама, дочь. Первая волна русской эмиграции. Большая шумная, многообразно одаренная семья: две умницы красавицы тетушки с мужьями, двоюродные братья и сестры, мама, папа, родной брат. Бабушка вдова министра сельского хозяйства во Временном правительстве; мама - жена поэта Вадима Андреева; дочь - внучка писателя Леонида Андреева и племянница Даниила Андреева.

Collapse )

Книга написана прекрасным языком. Эта мемуарная проза читается увлекательно как приключенческий роман, где находится место опасностям, интригам, тайным врагам и неожиданным спасению, счастью в несчастье, патриотизму и принятию как данности, что кто из нас на палубе большой не падал, не блевал и не ругался? И бесконечной красоте мира, озаренного взаимной любовью близких не только по крови, но и по духу, людей.

"Борис Пастернак" Дмитрий Быков

Гул затих. Я вышел на подмостки
Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?

Не думаю, чтобы Дмитрий Быков считал себя адептом русского космизма, и уж тем более последователем Николая Федорова с его идеей всеобщего воскрешения. Рамки любого учения бывают тесны для самостоятельно мыслящего и многообразно одаренного человека, а федоровское, на поверхностный взгляд, вовсе представляется родом юродства. Однако Быков воскрешает, и делает это, как никто другой не может.

Collapse )

"Архив Шульца" Владимир Паперный

Те же и Шуша
Вот так, столетия подряд,
все влюблены мы невпопад,
и странствуют, не совпадая,
два сердца, сирых две ладьи,
ямб ненасытный услаждая
великой горечью любви.
"Дачный роман" Бэлла Ахмадулина

Эти строки из поэмы, в которой Бэлла Ахатовна рассказала о своем знакомстве с братом и сестрой Паперными, детьми известного литературоведа (в книге отец героя переводчик, хотя интернеты ничего не говорят о переводческой деятельности Зиновия Паперного - спишем на допустимую в художественно-биографической прозе вольность).

Collapse )

Не думаю, чтобы оставленная отчизна много по ним плакала, как и сами они не особенно заливались слезами. Некогда было, нужно делать свое дело и жить свою жизнь. Удивительно занятную, в сравнении со среднестатистическим бытием ровесника, рожденного в СССР.

Мне было интересно. Такой опыт внутренней свободы, изначального ощущения себя гражданином мира, космополитизм.

"Пэлем Гренвилл Вудхаус. О пользе оптимизма" Александр Ливергант

Невыносимая легкость бытия
- Допустим, однажды, твоя тетя Далия узнает из газет, что на рассвете следующего дня тебя поведут на расстрел.
- Такого не может быть. Я поздно встаю"
"Дживс и Вустер" П.Г. Вудхаус

Вудхауса любят все. На самом деле, удивлялась порой, какие разные люди признавались мне в любви к писателю. Просто такая планида, делать обаятельные смешные, нисколько не обидные вещи. Юмор и только юмор, ни разу не сатира. Собратьям по перу не заступать дороги, не составлять конкуренции в борьбе за читателя, двигаться своей траекторией, делая то, что кроме тебя никто не сделает. Читателя не задевать и не обижать своими книгами, не наступать на любимые мозоли, вообще никак не причинять боли. Предлагать лучшую и благороднейшую из возможных форм эскапизма.

Он был из тех, о ком без ерничества и сарказма можно сказать "Жизнь удалась". Шести лет не дожил до векового юбилея, писать и публиковаться начал рано, признания добился довольно скоро, жил на доходы от писательства с юности всю долгую жизнь, и жил довольно широко. Помимо написания прозы, был успешным драматургом и поэтом песенником, Америка полюбила и оценила его больше туманной родины - в одно время в 1917 году на Бродвее шли пять (!) спектаклей по пьесам Вудхауса. Следует уточнить, что написаны они были в соавторстве, и это тоже характеризует его определенным образом: умение работать в команде, согласованность совместных действий, ведущих к оптимальному результату.

Collapse )

Но разве это не лучшим образом характеризует "Пэлема Гренвилла Вудхауса. О пользе оптимизма"? Значит автор сумел заинтересовать читателя, в моем лице, героем, сделать его близким, побудить встать на его защиту (даже несмотря на то, что в особой защите тот не нуждается, время давно расставило все по местам). Книга хороша, написанная в сдержанно академичном стиле, характерном для серии "Жизнь замечательных людей", равно далека от апологии героя и от попыток снискать сомнительную славу скандальными подробностями его биографии.

Не назову эталонной, это место в моей табели о рангах давно и прочно отдано "Пантократору" Льва Данилкина, но написана хорошо, даря уровень читательского комфорта, сопоставимый с книгами Олега Лекманова о Веничке Ерофееве или Захара Прилепина о Леониде Леонове. А главное - желание свести более серьезное знакомство с сочинениями героя биографии.