majstavitskaja (majstavitskaja) wrote,
majstavitskaja
majstavitskaja

Categories:

"Atemschaukel" Herta Müllers


Also die Welt mit uns.
Так что. Мир с нами.

  Это была плохая идея, взять нобелевский роман Герты Мюллер в качестве книги для чтения на немецком. Языковые навыки, если их не использовать, уходят водой в песок, жаль терять то, на что потратила изрядное количество времени и сил, а с немецким у меня случился долгий перерыв. Человеку свойственно идти по пути наименьшего сопротивления, читала английские и испанские книжки, к которым изначально больше тянуло, немецкого всеми силами избегая. Но вдруг почувствовала, что если не возьмусь сейчас, то, случись вернуться, приду на пустое место. Спросила совета умного человека, живущего в Германии, получила кучу полезных рекомендаций, благополучно их проигнорировала, потому что все имена оказались незнакомыми. Наткнулась на Герту Мюллер - о, а про нее что-то слышала. И взяла Atemschaukel, что оказалось (см. выше), но деваться некуда, тронул - ходи.

  Роман рассказывает о судьбах представителей немецкой диаспоры в Румынии после разгрома тамошнего фашизма (Румыния, если кто не помнит, воевала на стороне гитлеровской Германии). советское правительство тогда интернировало всех проживающих в стране немцев в возрасте от семнадцати до сорока пяти лет на восстановление разрушенного войной хозяйства. В трудовой легерь неподалеку от украинской Ново-Горловки попадает и семнадцатилетний Леопольд Бакерг. На протяжении следующих пяти лет содержится там в качестве заключенного.

Сказать, что это черная книга - не сказать ничего. Ее страницы сочатся концентрированной в кислоту болью, обидой, ненавистью, злобой, непрощением. Если проводить аналогии, то ближе всего "Дыхание" к "Колымским рассказам" Шаламова с той же его основополагающей позицией: лагерем нельзя никого и ничего исправить, лагерь вытаскивает из человека все самое мерзкое, гадкое, скверное, что в нормальной жизни имеет много шансов никогда не проявиться. У меня нет морального права рассуждать об этом, собственного опыта пребывания в подобных условиях, слава Богу, не имею. Но у Герты Мюллер, мать которой оказалась среди тех румынских немцев, однако вскоре была отпущена, а отец служил в СС прав не больше моего.

  Я понимала, читая, что лагерь - это зло; что заставлять людей голодать и трудиться на пределе человеческих сил антигуманно, что одеваться зимой и летом в фуфайки унизительно для человеческого достоинства. Но ненависть заразна и в голове все время крутилось: а что сделали бы вы с нами, случись вам победить в той войне? Это ведь была бы не пятилетняя трудовая повинность без поражения в правах по возвращении, но пожизненное рабство в статусе рабочего скота. Разве не на том базировалась ваша расовая теория?

  Даже ты, тонко чувствующий мальчик Лео (а в основу романа легли воспоминания немецкого лирика Оскара Пастиора, с которым писательница много общалась на табуированную в ее собственной семье тему), даже ты, гомосексуалист, дома пребывавший в постоянном ужасе от того, что твоя тайна может быть раскрыта. А к гомосексуальности у нацистской Германии было то же отношение. что и к еврейству - лагерь и последующее уничтожение. Так вот, даже ты едва ли не больше переживал из-за того, что любовником был румын, представитель низшей расы, чем из-за того, что считал своим уродством и стыдной тайной,

  И большую часть времени, что читала, я сильно не любила своего героя. Хотела жалеть его, терзаемого перманентным голодом, для которого придумал персонификацию "Голодный Ангел", да не могла. Жалела Труди Пеликан, девушку, которую подвел снег. Она пряталась от депортации в пустующем соседском доме, куда мама носила ей еду, пока не выпал снег, а тот указал следы. Труди, дыхание которой пахло персиками даже на пятый день голодного путешествия в теплушке. Труди, которой сначала обмороженные. а потом расплющенные известковой тележкой пальцы на ногах ампутировали и, неспособная более к тяжелой работе на стройке, она была переведена в медпункт санитаркой (очень легкий труд, да).


  И жалела Плантон Кати, деревенскую дурочку без возраста, которой какой-то немец откупился за взятку вместо себя. Та была вообще ни к какой работе не способна, если не руководить ею пошагово, но совершенно беззлобна и, похоже, не понимала, где находится. Ела муравьев, личинки и едва ли не траву, но как-то не жаловалась. А когда умерла, соседи по бараку два дня скрывали ее смерть и съедали предназначенную ей пайку. Даже Беа Закель мне жаль, несостоявшуюся оперную певицу, которая в лагере стала любовницей вертухая Тура Прикулича, что  обеспечило ей относительно комфортное существование.

  Ах, да всех жалко. Но человеку, который живописует ужасы русских лагерей, неплохо бы помнить и о тех, что строили его/ее компатриоты. Язык сложный, намеренно остраненный. Читать было мучительно тяжело еще и поэтому.
Tags: немецкая литература, нобель, язык
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments