majstavitskaja (majstavitskaja) wrote,
majstavitskaja
majstavitskaja

О Николае Раевском.

  Вот ведь какая странная штука. Вспомнила днями милую повесть, подростком читаную, напрочь успевшую позабыться, а в нужный момент как черт из табакерки выскочившую из памяти. Да какой там черт, ангел Она такая славная. Одновременно сказочная: шутка ли, калиф Гарун-аль-Рашид среди действующих лиц. И посольство ко двору Карла Великого. Хотя помнится не тем. Исторический фон - антураж. Тщательно и со знанием дела прописанный. Главное там  любовь. Д-да, еще чувственность. Яркая, томная, переливающаяся через край. Отчего-то при упоминании чувственности в голову первыми плотские радости приходят. Они тут есть, даже и много и это самое то томление, которое много позже в аксеновском "Острове Крыме" безошибочно узнается и примется.

  Но у чувственности ведь масса других аспектов. Главным образом, шанс ощутить себя в иных времени-месте-обстоятельствах, читая. "Джафар и Джан" такую возможность предоставляет. Если плов - он сочится жиром (не противным, ароматным шафрановым) с твоих пальцев. Дыни истекают соком, а запах. Вопреки расхожей истине о тысяче раз повторенной "халве", ты чувствуешь его. И так со всем там. Что уж говорить, когда доходит до собственно плоти. Ну, тут еще своя теория имеет место. О книгах, которые приходят, чтобы помочь пройти твои жизненные испытания. Удивительные совпадения, впрямь, случаются. Не в том смысле, что вся такая принцесса и в навозе. Или в том.

Но постой-ка, у Раевского ведь была еще "Последняя любовь поэта"? Пришла к тебе парой лет позже, уже после поразившей девичье воображение "Таиси афинской" и ждалось по аналогии чего-то столь же яркого (снова о греческой гетере, ну еще о каком-то Феокрите, но то неважно). То важно, на самом деле, Вергилий называл поэта своим учителем, но не в пятнадцать о том задумываться.  Насколько летняя "Джафар и Джан", настолько "Последняя любовь поэта" осенняя. Не промозгло-сырая еще, листья не облетели, да зеленые по большей части. А виноград уже налился соком и солнце просвечивает сквозь листву, заплетшую беседку. Только не жаркое уже, чуть отстраненное.

  После у Бродского "Этот вечер переждать с тобой, гетера, я согласен, но давай-ка без торговли". Смысл по диаметру, какая уж у героя любовь к той, к которой обращается, настроение. То самое, осеннее, ощущение уходящей как вода сквозь пальцы жизни. Вроде много еще, а внутри знание - оглянуться не успеешь, последние капли стекут и ветер просушит. Тогда, в юности, разочаровалась повестью. Сейчас, думаю, перечитать бы нужно, как воспримется?

  А были еще толстые по талонам взрослыми покупаемые книги "Когда заговорят портреты" и "Портреты заговорили". Биографическое, о Пушкине. Хорошее издание, внутри вкладки отдельными блоками, не иллюстрации, разбросанные по тексту: фотографии документов, портретов той поры. Скука кромешная. Тоже Раевский. Какой-то другой, наверное. Еще и говорил кто-то, что земляк. И что он из Алма-Аты к Пушкину дотянулся? Ай, скука.

  Сегодня открыла статью в Вике. Читала и плакала, да и сейчас плачу. Боже, какая жизнь, какой человек. Хорошая семья, родная бабушка на одном из балов девицей Пушкина видела, гимназия с золотой медалью. Увлечение энтомологией (знакомо, правда?). Первая Мировая, доброволец. Подпоручиком боевое крещение в Брусиловском прорыве. Белогвардеец. Эмиграция. Греция, Болгария, Чехия. Снова учеба в Пражском Университете, он же талантлив невероятно. За эссе о французском классицизме награжден поездкой в Париж. Доктор естественных наук.

  Вторая Мировая, В 41 два месяца просидел в гестапо. Отпустили, посчитав безвредным. А в 45 арестован "за связь с мировой буржуазией". Пять лет ИТР, поражение в правах, ссылка в Минусинск. С 60-го Алма-Ата. Переводчик в Институте клинической и экспериментальной хирургии. Умереть, я ж могла его видеть, в 84-м лечилась там экспериментальным тогда лазером от хронического тонзилита (не помогло, а помогло мороженое, которым мама, отчаявшись, принялась пичкать меня ежедневно "клин клином". До сих пор не ем, но и горло не болит). До восьмидесяти двух лет составлял монографию работ по щитовидной железе на восьми языках, переводил работы по хирургии, участвовал в создании Музея хирургии Казахстана.

  Все один человек. Это не слезы боли, горечи или обиды. Благоговейного восхищения. Ну и боли, как без того. Был такой человек и теперь об этом знаю.
Tags: русская литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments